По щучьему велению

Тем утром, когда мороз нарисовал на окнах такие леса, что в них могли заблудиться даже сны, Омелько пошёл за водой с двумя вёдрами и одной большой мыслью: хорошо бы, если бы работа сама знала дорогу.

Он жил в маленькой хатке на краю села, где печь ворчала, словно старая тётушка, а снег за порогом поскрипывал: «Не спеши, не спеши». Омелько вовсе-вовсе не был ленивым, просто он умел мечтать так широко, что руки иногда забывали, для чего они выросли.

— Омелько, принеси воды, — сказала мать, поправляя платок. Голос у неё был мягкий, но такой, что даже ложки в миснике слушались.

— Принесу, — ответил Омелько. — Только пусть вёдра по дороге не ссорятся.

Вёдра, конечно, молчали. Но Омелько показалось, что левое немного обиделось.

На реке лёд был прозрачный, словно окошко в другое небо. Омелько опустил ведро в прорубь — и вдруг в воде блеснуло серебро. Не монета, не ложка, не лунный осколок, а щука: остроносая, важная, с глазами, в которых плавали целые зимние сказки.

— Отпусти меня, Омелько, — сказала она голосом, похожим на звон льдинки в стакане. — А я тебе слово дам.

— Какое ещё слово? — удивился Омелько. — У нас слов полная хата: «подмети», «принеси», «не забудь».

— Моё слово волшебное, — сказала щука. — Скажешь: «По щучьему велению, по моему хотению» — и случится то, о чём попросишь.

Омелько прищурился.

— А если я попрошу, чтобы вёдра сами домой пошли?

— Пойдут, — кивнула щука. — Только помни: у желания есть сердце. Какое сердце — такая и дорога.

Омелько честно услышал только первую половину, потому что вторая слишком уж напоминала мамины важные слова. Он отпустил щуку, набрал воды и торжественно прошептал:

— По щучьему велению, по моему хотению, идите, вёдра, сами домой!

Вёдра подпрыгнули, поклонились друг другу и двинулись по тропинке. Левое шло важно, правое — приплясывало, расплёскивая мелкие водяные бриллианты.

Село ещё никогда не видело, чтобы вёдра шли без человека. Пёс Барсик залаял так удивлённо, что сам себя перебил. Баба Палажка вынула из печи пирог и забыла, зачем держит его в руках.

— Диковина! — сказала она. — Вёдра умнее моего кота.

— Мяу, — ответил кот с подоконника таким тоном, будто вёл тайное совещание с королями.

Омелько шёл позади и чувствовал себя важным, как пуговица на праздничной рубахе. Ему понравилось, что все смотрят. Очень понравилось.

И тогда ему захотелось ещё.

— По щучьему велению, по моему хотению, пусть саночки сами возят меня по селу!

Саночки выскочили из-под навеса, подхватили Омелько и помчались по улице. Ветер запел в ушах, хаты качнулись, куры разбежались, а одна ворона сердито крикнула:

— Кар! Это не езда, это неуважение к воздуху!

Омелько смеялся. Саночки объехали колодец, огороды, сельсовет и чуть не въехали в бабин плетень. Омелько успел прошептать новое веление, и саночки остановились. Плетень покачнулся, но устоял с достоинством старого дедушки.

Только у колодца стояла маленькая Марічка с пустым кувшином. Вода из её кувшина разлилась, когда саночки пролетели мимо.

— Я не хотел, — сказал Омелько.

— Хотел кататься, — тихо ответила Марічка. — А про мой кувшин твоё хотение не знало.

Её слова упали в снег негромко, но глубоко.

Вечером Омелько сидел на печи и смотрел, как пламя лижет поленья рыжими язычками. Волшебное слово лежало у него под языком, как конфета, которую жалко раскусить.

— Мама, — спросил он, — если желание может всё, почему после него иногда становится немного тесно в груди?

Мать задумалась и ответила:

— Потому что грудь — это дом для сердца. Когда сердце растёт, старые стены потрескивают.

Омелько ничего не сказал. Он взял кувшин Марічка, треснувший от падения, и понёс его к мастеру Гнату.

У Гната были усы, похожие на два вопросительных знака, и говорил он коротко, словно гвозди забивал.

— Склеим, — сказал он. — Но трещина будет помнить.

— А если волшебно? — прошептал Омелько.

— Волшебно — это когда работы не видно, — буркнул Гнат. — А хорошо — когда заботу видно.

Омелько вышел во двор. Над селом висел месяц — тонкий, как серебряная чешуйка. И вдруг ему показалось, что где-то подо льдом щука слушает.

На следующее утро Омелько снова пришёл к проруби. Он не взял ни саночек, ни вёдер, ни большого гонору. Только треснувший кувшин и тёплый платок для Марічка, потому что мороз щипал щёки, будто хотел проверить, настоящие ли они.

— Щука, — позвал он. — Ты здесь?

Вода шевельнулась, и серебряная голова появилась у края.

— Здесь, — сказала щука. — Твоё желание уже научилось ходить тише?

Омелько покраснел.

— Я хочу, чтобы кувшин Марічка стал целым. И чтобы вода в нём была чистая. И чтобы... — он замялся, — чтобы я сам донёс его домой, потому что ноги мне тоже для чего-то даны.

Щука долго смотрела на него. Потом улыбнулась так, как умеют улыбаться только рыбы: почти незаметно, зато всей водой.

— Говори.

Омелько вдохнул.

— По щучьему велению, по моему хотению, пусть кувшин станет целым для Марічка.

Трещина на кувшине не исчезла. Она засветилась тоненькой золотой ниточкой, словно кто-то пришил к глине солнечный лучик.

— Почему она осталась? — удивился Омелько.

— Потому что теперь это не рана, — сказала щука. — Это память, которая не колется.

Омелько нёс кувшин осторожно, двумя руками. Вода внутри тихонько плескалась, будто учила колыбельную. Марічка открыла дверь и сначала посмотрела на кувшин, потом на Омелько.

— Он красивый, — сказала она. — Словно в нём живёт молния, которая решила быть доброй.

— Это не я, — начал Омелько.

— Ты, — перебила мать из-за стола. — Потому что попросить можно по-разному.

В тот день Омелько ещё пользовался щучьим словом. Он попросил, чтобы у бабы Палажки не подгорел пирог, чтобы у Гната нашёлся потерянный молоток, а чтобы вёдра шли сами — уже не просил. Ему вдруг понравилось слышать, как они звенят у него в руках.

Вечером село светилось окнами, словно горсть тёплых орехов. А на кувшине Марічка золотая трещина ловила свет и возвращала его обратно — маленькой дорожкой, по которой даже чудо могло прийти домой не гордым, а добрым.