Морозко

В то утро зима рассыпала по селу сахарный иней, а маленькая Маруся вышла на крыльцо так рано, что даже петух ещё думал, кем ему быть: будильником или подушкой.

Маруся жила в хатке на краю села, где дым из трубы поднимался ровно, словно седая нитка к небу. Она была невеличка, зато руки у неё были ловкие: умели и воду принести, и хлеб рушником накрыть, и старую лавку протереть так, что та начинала тихонько блестеть, будто вспоминала молодость.

— Ой, Маруся, — вздыхала соседка тётка Ганна, заглядывая через плетень, — ты ещё и снег подметаешь?

— А он сам просился в кучку, — улыбалась Маруся. — Лежал-лежал и совсем разленился.

Снег под её метлой и вправду складывался послушно, круглыми белыми волнами. А ветер, который любил щекотать людям носы, возле Маруси притихал, потому что ему было интересно: как это ребёнок может петь, когда пальцы мёрзнут?

В тот день мать попросила Марусю отнести в лесную сторожку узелок с пирожками для старого лесника. Дорога была знакомая: мимо колодца, где лёд смотрел синими глазами, мимо берёз, стоявших в белых рукавичках, и дальше к тропинке между елями.

— Иди не спеша, — сказала мать. — Не беги, потому что зима любит подставлять серебряные подножки.

— Я с ней договорюсь, — ответила Маруся. — Скажу: «Зима, будь вежливой, я несу пирожки».

В лесу было так тихо, что слышно было, как снежинки спорят, какая из них красивее. Маруся шла, прижимая узелок к груди, как вдруг увидела: тропинка раздваивается. Налево шли знакомые следы саней, направо — маленькие мерцающие огоньки, будто кто-то рассыпал звёзды прямо по снегу.

— Диковина, — сказала Маруся. — Звёзды днём гуляют только тогда, когда потеряли адрес.

Она наклонилась, чтобы присмотреться, и услышала тоненький голос:

— Не наступай! Я ещё не досветил!

На снегу лежала крошечная ледяная искорка с усами, похожими на две запятые.

— Прошу прощения, — вежливо сказала Маруся. — Ты кто?

— Я? Я дорожный блеск. Показываю путь тем, кто не боится смотреть под ноги.

Блеск подмигнул, и тропинка направо засияла ярче. Маруся подумала о леснике, о пирожках, которые остывают, и о том, что неизвестные тропинки не всегда ведут в беду: иногда они ведут туда, где кому-то нужна помощь.

Она ступила направо.

Вскоре между елями появилась поляна. Посреди неё сидел старый человек в кожухе, белом-белом, словно его сшили из утреннего тумана. Борода у него была длинная, серебряная, а глаза — синие и внимательные. Он сидел на пеньке и пытался пришить пуговицу к рукавице, но нитка каждый раз превращалась в сосульку.

— Хо-хо, — пробормотал он. — Нитка упрямая, иголка сонная, пуговица имеет собственное мнение. День удался.

Маруся сразу догадалась, кто это. Но не испугалась. Морозко выглядел не страшным, а очень озабоченным, как дедушка, который потерял очки, хотя они у него на носу.

— Добрый день, дедушка Морозко, — сказала она. — У вас рукавица сердится?

— Сердится? — переспросил Морозко густым голосом. — Она не сердится, она философствует. Говорит: «Зачем пуговица, если можно быть свободной?»

— А пальцам холодно без пуговицы, — ответила Маруся. — Давайте я попробую.

Она села рядом, подышала на нитку, чтобы та стала мягче, и быстро пришила пуговицу. Потом вытряхнула снег из Морозковых валенок, потому что он, оказывается, наступил в сугроб и забыл выйти.

— Ты не спрашиваешь, дам ли я тебе подарок, — сказал Морозко, прищурившись.

— Я пирожки несу, — ответила Маруся. — Подарки не любят, когда их тянут за рукав.

Морозко рассмеялся так, что с елей посыпался снег, а одна ворона обиженно каркнула:

— Кар! Я только что причёску сделала!

— Простите, госпожа Ворона, — сказал Морозко. — Смех не всегда ходит на цыпочках.

Но вдруг поляна потемнела. Не от страха, нет. Просто солнце спряталось за тучу, а вместе с ним исчезли мерцающие огоньки. Маруся оглянулась: тропинки назад не было видно.

— Ой, — тихо сказала она. — Лесник будет ждать.

— Лесник будет ждать, — кивнул Морозко. — А вот чайник в его сторожке уже сердится. Слышишь?

И правда, издалека донеслось тонкое: «Пых-пых-пых! Я киплю не для красоты!»

Маруся поднялась.

— Тогда надо идти.

— Но темно, — заметил Морозко.

— Темно — это когда глаза забыли искать свет, — сказала Маруся и подняла ледяную искорку, ту самую, с усами-запятыми. — Господин блеск, вы ещё работаете?

— Сверхурочно, — гордо пискнул блеск. — Но за доброе слово могу.

Он засветился мягко, как маленькое окошко в далёкой хате. И тогда Маруся увидела: на снегу проступили следы — не её, не саней, а большие круглые отпечатки Морозко, которые вели прямо к сторожке.

Старый лесник встретил Марусю у дверей.

— А я уже думал, пирожки заблудились и завели собственное хозяйство, — сказал он, принимая узелок.

— Они держались мужественно, — ответила Маруся. — Только один пах так храбро, что я чуть не сдалась.

В сторожке было тепло. Чайник пыхтел, лесник резал пирожки, а за окном кто-то тихонько постучал. Маруся отворила дверь — на пороге лежала небольшая шкатулка из бересты, перевязанная серебряной ниткой.

Внутри был кожушок, лёгкий, как облачко, тёплый, как мамина ладонь. Рядом лежали рукавички, а на них — ледяная пуговица, та самая, пришитая Марусей, только теперь она светилась изнутри золотым огоньком.

На крышке было написано: «Той, кто умеет согревать трудолюбивыми руками».

Маруся коснулась кожушка, и ей показалось, что он помнит всё: метлу на утреннем снегу, вежливое слово к блеску, пуговицу на рукавице, дорогу сквозь лес. А снаружи Морозко провёл пальцем по стеклу и нарисовал цветок изо льда — такой тонкий, что он был похож на застывшую песню.

Когда Маруся возвращалась домой, ночь уже зажгла первую звезду. Девочка шла в новом кожушке, а её следы на снегу исчезали не сразу: они ещё долго дрожали тёплым светом, будто сама зима запомнила, куда ступал добрый труд.